ИСКАНДЕР ХАЛИКОВ

   

                     ПОМИНАЯ ДЖОНА ЛЕННОНА
(сентиментально-ностальгическая комедия в двух действиях)

                                   «Ничто на земле не проходит бесследно,
                                     И юность ушедшая всё же бессмертна,
                                          Как молоды мы были…» 
                                                                                    Н. Добронравов

Действующие лица:

ЭДИК, ОН ЖЕ СТУДЕНТ ЭДДИ – 19 лет, студент
ГЕННАДИЙ   –   35-40 лет, художник-декоратор
РИФАНЯ   –   36 лет, сосед Эдика по палате; человек с опытом пребывания «в местах, не столь отдалённых»; часто коверкает многосложные слова                                
СЕРГЕЙ   –   35-40 лет, сосед Эдика по палате
НИНА   –   30-35 лет, буфетчица в театре
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА   –   пенсионер, гардеробщица в театре; бывшая учитель русского языка и литературы
ДЯДЯ МИША   –   пожилой еврей Нисель Моисеевич; работник пивной
ЖЕКА   –   19 лет, друг и однокурсник Эдика
САЛЫЧ   –   19 лет, студент, приятель Эдика
МУКАСЬ   –   19 лет, студент, приятель Эдика
ЛЕЙТЕНАНТ   –   25-30 лет, участковый милиционер
СТУДЕНТЫ; ЗАВСЕГДАТАИ ПИВНОЙ

                                   Д Е Й С Т В И Е   П Е Р В О Е

                                 С Ц Е Н А    П Е Р В А Я
Помещение пивной с барной стойкой и высокими буфетными столами-шестигранниками. За стойкой стоит дядя Миша в нарукавниках и берете с «хвостиком». В пивной в основном студенты. Только в углу несколько мужчин явно старше и с видом завсегдатаев. Салыч наигрывает на гитаре мелодию «Imagine», Мукась тихо напевает. Остальные студенты молча слушают. Входят Эдик и Жека, направляются к столу с Салычем и Мукасем.

ЖЕКА (здоровается с Салычем и Мукасем, ставит дипломат на пол между ног) – Привет доблестным авиаторам! 
ЭДИК (тоже здоровается, ставит дипломат рядом с дипломатом Жеки – между его ног) – Салют! Что, тоже с третьей пары свалили пивка хлебнуть, пока заводчане со смены на припёрлись?
САЛЫЧ (приставляет гитару к столу) – Леннона убили. 
ЭДИК – Чего?
САЛЫЧ – Вчера в Штатах застрелил урод какой-то. Утром в «Новостях» передали. Вон, Мукась на занятия не ходил. Би-би-сишников слушал дома – они только об этом и говорят. 
ЖЕКА – Бли-и-н… А я-то думаю: чего это ты в «Шанхай» гитару притащил? (поворачивается к Эдику). Ну что, помянуть надо, наверное, Леннона?
ЭДИК (помолчав) – В этом гадюшнике поминки по Леннону устраивать? Ты чё, Жека?! Тогда нас, когда мы помрём, вообще в деревенском сортире поминать? 
ЖЕКА – Так на кабак-то всё равно денег не хватит…
ЭДИК – У меня трёшка есть.
ЖЕКА – У меня один «рваный».
САЛЫЧ – Мы с Мукасем пару целковых наскребём.
ЭДИК – Ладно, просто пивка попьём сейчас. А там видно будет (поворачивается к Жеке). Давай свой рубль. 

Берёт у Жеки деньги и подходит к стойке.

ЭДИК – Здрасьте, дядь Миша. Две кружки (протягивает деньги)
ДЯДЯ МИША - Здравствуйте, Эдуард. Опять вы здесь, а не на лекции или в библиотеке?  
ЭДИК - Ой, дядь Миш, да я просто хочу подмочить пивком гранит науки. Ну, чтоб легче грызть было.
ДЯДЯ МИША (наливая пиво в кружки) – Так это гранит науки, а не сухарик невежества – его пивом не подмочить. Поймите, Эдуард, если бы вы не сидели в школе за одной партой с моей внучкой Илоночкой, то я бы не имел никакого интереса к вашему пиву и вашему граниту. Но вы с ней сидели. К тому же я прекрасно знаю вашу маму. Как-никак она приходится племянницей моей Ноне. И потому я так за вас переживаю.
ЭДИК (морщась) – Дядь Миш, давайте не будем опять школьную тему трогать. Ещё и maman мою вспоминать. К тому же мы вечером всем курсом идём в театр на балет «Щелкунчик» – студенческий профком подсуетился. Так что это пивко я сегодня же залакирую высоким искусством. 

Эдик левой рукой берёт две кружки, а правой показывает «артистический» жест и направляется к приятелям, держась при этом за бок, ставит кружки на стол.

ЖЕКА – Ты чего это?
ЭДИК – Да хрен его знает – с утра покалывает. 
ЖЕКА – Это твой организм пива требует. С утра намекал, а сейчас уже требует.
ЭДИК (отхлебнув из кружки) – Блин, что за город, а? Что за страна? Ведь с Ленноном целая эпоха ушла, наше детство, наши мечты ушли. Вернее, не ушли – их убили. И убили не вчера, а гораздо раньше! Потому что у нас всем похрену! Как с Высоцким: в газете «рамку» шлёпнут – и всё. Типа, харэ. А может и этого не будет. Вон, Бонэм из «Led Zeppelin» и Скотт из «AC/DC» померли – вообще тишина была!
ЖЕКА (кивает на Салыча) – Так про Леннона по телеку в «Новостях» сказали. 
ЭДИК – Ага, сказали! Только потому и сказали, что застрелили! Типа, смотрите: вот как там опасно жить! 
САЛЫЧ – Ну, так, а что тебе ещё надо? Чтобы траур объявили, как было с Гагариным, когда он разбился?
ЭДИК (громко) – Да, именно так и должно быть! 
САЛЫЧ – Ага, тебя вот не спросили, как должно быть. Ну, или ищут, чтобы спросить. «Ищут пожарные, ищет милиция, ищут давно, но не могут найти парня примерно лет двадцати». Им бы в «Шанхай» надо было зайти. 

(Жека и Мукась смеются)

МУКАСЬ (Эдику) – Ну а что ты предлагаешь? 
ЭДИК – Мы сами тогда должны выразить траур по поводу смерти Леннона!
ЖЕКА – А как нам «выразить траур»?
ЭДИК – Я не знаю как! Но должно быть понятно, что его смерть всех нас касается! Каждого!
ОДИН ИЗ СТУДЕНТОВ – Правильно! Надо выразить траур! Сколько народу из наших кумиров померло?! Сколько групп распалось и уже никогда не соберутся?! А их как не пускали к нам – так и не пускают! Всё Ротарами да Гнатюками и «Самоцветами» нас пичкают! 
МУКАСЬ – А по большим праздникам Дина Рида гоняют! Или каких-нибудь поляков с чехами!
ЭДИК – Это в Москве или в Питере их гоняют! Нам то здесь, в Уфе, ещё и Назифу Кадырову или Ильфака Смакова подсовывают!
ЖЕКА – Ага. В нагрузку!
САЛЫЧ – Э-э! Вы Назифу Кадырову и Ильфака Смакова не трожьте! Моя тётка из Толбазов от них тащится. Постоянно письма пишет в наше местное радио. И просит на всякие торжества типа юбилеев, свадеб, на дни рождения своих соседок, подруг всяких что-то из Смакова или Кадыровой поставить. А потом, когда по радио идёт трансляция с её заявкой – так они всем райцентром сидят перед приёмниками и подпевают. 
ЭДИК (кивает на Салыча) – Счастливые люди! А кем твоя тётка работает?
САЛЫЧ (ухмыляется) – Агроном она. 
ЭДИК (смотрит вверх и картинно поднимает руки) – Боже! Ну почему толбазинским агрономам ты даёшь всё, а уфимским студентам – ничего!  
САЛЫЧ (чешет затылок и вздыхает) – Ну чё? Выражать – так выражать. В смысле, траур. Плакат будем рисовать. 
МУКАСЬ – Салыч, а с плакатом-то что потом сделаем? На нашем факультете вместо стенгазеты повесим?
САЛЫЧ – Блин, ну при чём здесь факультет? И вообще авиационный институт? Эдди правильно говорит – всем должно быть понятно. Каждому. А не только «авиационщикам», «медикам» или «педагогам». С плакатом надо будет по «Бродвею» пройти. Чтобы все его могли увидеть и прочитать.
МУКАСЬ (протирает стол рукавом куртки, достаёт из-под стола тубус, открывает его и вытаскивает большой лист ватмана, разворачивает его, прижимает края пустыми пивными кружками, чтобы лист не сворачивался) – На хорошее дело не жалко. Для начерталки вчера вечером взял. Как в воду глядел, блин. 
ЭДИК (окидывает взглядом пивную) – С худграфа кто есть? 
МУКАСЬ – Да не обязательно с худграфа. Я рисую нормально (достаёт из кармана шариковую ручку, другие молодые люди присоединяются и обсуждают текста плаката.
ДЯДЯ МИША - Эдуард, можно вас на секундочку? (Эдик подходит к стойке) Эдик, мальчик, вы что это удумали?
ЭДИК – Хотим выразить траур по поводу смерти Джона Леннона. Его в Америке вчера застрелили.
ДЯДЯ МИША – Он что, был американским коммунистом?
ЭДИК – Нет. Он был музыкантом. 
ДЯДЯ МИША – Эдик! Я верю – это был достойный человек и мне тоже его жалко. Но если ты забыл, тогда я напомню тебе: мы живём не в Америке. Это там, у них можно попасть в тюрьму и стать знаменитым. А у нас всё наоборот: был знаменитым, попал в тюрьму – и сгинул без вести. Словно тебя не было. И никто, кроме родных о тебе не вспомнит! 
ЭДИК – Дядь Миш, вот к чему вы мне это говорите? 
ДЯДЯ МИША – А к тому! Ну зачем бросать вызов судьбе, Эдик? А вдруг она его не поймает? Мой покойный папа был достойнейшим человеком и никогда не богохульствовал. Но даже он считал, что порой нужно отказаться от бремени праведника, чтобы не приобрести потом ореол мученика. Вот ответь мне на вопрос: вы что, не можете просто выпить-закусить, вспомнить покойного добрым словом и разойтись? Ну, как это обычно принято делать на поминках?
ЭДИК – Помянуть мы его потом помянем. Об этом даже не беспокойтесь. Просто скажите: вот что такого страшного в нашем желании выразить траур? Джон Леннон был прогрессивным человеком. Он пел песни о мире и всегда выступал против войны. В СССР его пластинки даже «Мелодия» и «Кругозор» печатали.
ДЯДЯ МИША – Эдик, мальчик мой! Да разве же я сомневаюсь? Просто в наши времена не следует зарекаться не только от тюрьмы и сумы, но и от того, как человека будут поминать после смерти. Вон, было у нас даже такое, что «отца народов» из Мавзолея вынесли! Из самого́ Мавзолея! Хотя, все были уверены, что туда только заносят! А сколько, казалось бы, неприкасаемых людей лишились выданных наград, званий и даже выделенной жилплощади ещё при жизни? Сколько среди них было писателей, поэтов, художников… 
ЭДИК – Нет, ну а всё-таки: что такого-то, дядь Миш? Мы ведь просто хотим продемонстрировать траур по поводу смерти любимого музыканта.
ДЯДЯ МИША – И музыкантов в том числе! Эдик, пойми же наконец: вы выбрали для демонстрации не самый лучший повод и абсолютно неправильный день! Седьмое ноября уже прошло, а до первого мая ещё ой как далеко! К тому же в эти дни у нас народ демонстрирует ликование. А вы собрались демонстрировать траур, да ещё и во внеурочный день! И потом я смотрю: Клавдии в подсобке нет – выбежала куда-то!
ЭДИК – А при чём тут Клавдия? 
ДЯДЯ МИША – Да при том, что, когда она работала в пункте приёма стеклотары, у неё была какая-никакая, но недостача. И заметь: дело до суда не дошло! 
ЭДИК – Заметил. Только вот что из этого следует? 
ДЯДЯ МИША – А следует, дорогой мой, то, что всегда нужно думать о последствиях. Иначе о них будут думать органы! (бросает взгляд вверх, давая понять какие именно органы он имел в виду) И тогда может случиться такое, о чём даже Островский не смел помыслить!
ЭДИК – Блин, ну а Островский то тут при чём? 
ДЯДЯ МИША – Островский при том, что свою драму он назвал «Без вины виноватые»! Но вот жизнь потом предложила другой вариант: «Без вины осуждённые»!
ЭДИК (морщится и держится за правый бок) – Извините, дядь Миш, я к ребятам.
ДЯДЯ МИША (кивает) – Вон, даже организм подсказывает, что ваш траур может выйти тебе боком! 
ЭДИК (машет рукой) – Наверное, уже выходит.

Эдик возвращается к столу. Плакат готов. На нём написано JOHN LENNON В НАШИХ СЕРДЦАХ НАВСЕГДА! И в углу пририсован «пацифик». 

ЭДИК (показывает большой палец) – Зашибись получилось! 
САЛЫЧ – Годится. Ладно, пройдём сейчас по Ленина до парка Якутова и там потусуемся. Может, ещё кто-то подтянется. По дороге винца возьмём.

Студенты выходят из пивной. Последними выходят Жека и Эдик. Он держится за бок.

ЖЕКА – Что, не помогло пивко?
ЭДИК (качает головой) – Нет. Наверное, уже не пива, а винца организм требует…
ОДИН ИЗ ЗАВСЕГДАТАЕВ ПИВНОЙ – Ага, подтянется народ. 
РИФАНЯ – Да сейчас всё вороньё на воронках слетится! 
ОДИН ИЗ ЗАВСЕГДАТАЕВ ПИВНОЙ – Ну чё, Рифаня, пошли посмотрим, как менты студентов вязать будут? Это ж кино бесплатное!
РИФАНЯ – Ну его на хрен такое кино. Ещё и нас прицепом заметут. Доказывай потом, что ты не студент (усмехается)  
ОДИН ИЗ ЗАВСЕГДАТАЕВ ПИВНОЙ – Тогда ещё по кружечке?
РИФАНЯ – Не, в лекарню мне уже пора вертаться. Я ж, типа, на прогулке после обеда. Так что вы тут без меня гуляйте (допивает пиво и направляется к выходу, по пути обращается к дяде Мише) Будь здоров, дядя Миша! Сегодня хорошо разбавил – почти незаметно было! 

Дядя Миша недовольно машет на него рукой. Рифаня выходит из пивной под звуки милицейской сирены 

                                          С Ц Е Н А   В Т О Р А Я
Вестибюль театра. Слышатся звуки музыки к балету «Щелкунчик». При входе на стуле сидит Зинаида Михайловна и вяжет; справа – буфет, напротив которого стоят несколько столов со стульями и на столах пустые стаканы и тарелки. Между ними ходит буфетчица Нина – собирает посуду и протирает столы. За одним из столов со стаканом вина на дне сидит Геннадий с накинутым на шею шарфом и что-то рисует на художественном планшете.

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (не отрываясь от вязания) – Ну что, Нин, опять всё не слава богу: мало народу – выручки нет, много народу – посуду не успеваете собрать со столов, перемыть и приготовиться к перерыву.
НИНА – Ой, и не говорите, Зинаида Михайловна. Так сегодня ещё и студентов нагнали полный зал. А что толку-то? Неправильные какие-то студенты. Они чай да пирожные и бутерброды с сыром берут. Может, и взяли бы что-то из бара – да, видать, то ли денег нет, то ли своих преподавателей боятся. Ну и какой тут план? Так, суета одна. Ладно хоть сегодня без боя пока всё обошлось – не надо актировать ничего.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА  – Уж лучше посуетиться немного, чем скукой маяться. Ножки молодые хоть размять можно. Так что, как говорит мой зять, из двух зол надо выбирать ту, в которой картошку запекли.
НИНА – Какой мудрый у вас зять. Он кем, вообще, работает?
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Он у нас пожарный. 
НИНА – Ну и как? Везёт ему с золой?
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (поднимает голову и машет рукой) – Ой, и не спрашивай. Вот у соседки зять инженером в «Спецмонтаже» работает. Так он балкон любимой тёще алюминием обшил. Я когда своему про это сказала, он засмеялся: хотите, говорит, я вам брезентовый рукав с брандспойтом принесу или багор с пожарного щита?
НИНА (обращается к Геннадию) – Ген, ты будешь что-нибудь ещё брать? А то я хочу до перерыва быстренько в универмаг сбегать – надо там посмотреть кое-что.
ГЕННАДИЙ (не отрываясь от рисунка) – Не торопи меня, Нинок. Это тебе можно суетиться – ты служишь общепиту. А я художник – я искусству служу. И моя служба пусть и неопасна, как у пожарных, но зато не менее трудна. К тому же она не терпит суеты.
НИНА – Да, суеты не терпит. Но вот зато алкоголь терпит! 
ГЕННАДИЙ – Да, так и есть, Нинок! Служенье муз не терпит суеты, но терпит алкоголь! Я даже больше скажу: иногда просто требует его! 
НИНА – Ну да, ну да. Весь день всё требует и требует.
ГЕННАДИЙ – Неправда, Нинок. Сейчас почти полвосьмого – рабочее время уже закончилось.  
НИНА – Ой, а кто в обед…
ГЕННАДИЙ (прерывает Нину) – Опустим никому ненужные подробности! Они касаются только меня. И моей души.
НИНА – А что твоя душа? Ты сам-то про неё много знаешь? Сомневаюсь. Твоя душа не только для меня – она, мне кажется, и для тебя потёмки.
ГЕННАДИЙ – Опять неправда! Я человек со светлой душой! Но она у меня к тому же ещё и тонкая. И отнюдь не терем-теремок из детской сказки. Поэтому в обед я выключил в ней свет. А то налетят все кому ни попадя на огонёк и порвут душу. Мою светлую, тонкую душу.

В дверях появляется Эдик. Зинаида Михайловна сразу вскакивает со стула.

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Куда, молодой человек? Вы опоздали! Спектакль уже начался! Я не могу пустить вас!
ЭДИК (запыхавшись) – Да я приятеля своего ждал! Не дождался. Мы с курсом сегодня должны «Щелкунчика» смотреть.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – В следующий раз посмотрите – в зал всё равно не пустят! Или ко второму акту приходите, чтоб здесь не шататься!
ЭДИК – Да я не буду шататься! (показывает в сторону буфета) Вот здесь подожду пока! И на вторую часть уже в зал пройду. Нельзя мне никак пропускать – нас комсорг предупредил, что стипендии могут лишить!
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – И правильно сделают! За такое отношение к русской классике надо рублём наказывать!
ЭДИК – Ладно, если бы рублём наказали. Одним. Тогда я бы, может, и смирился. Но стипендия-то сорок рублей! Пустите, пожалуйста! Я, вон, бокальчик винца возьму и бутербродик с колбаской – никому мешать не буду!
ГЕННАДИЙ – Пустите его, Зинаида Михайловна. Это ко мне. К тому же это правильный студент. Верно, Нинок?

Зинаида Михайловна пускает Эдика, он подходит к гардеробу и снимает куртку. Рукав на куртке почти оторван.   
                                                
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (показывает на рукав) – Нет-нет, молодой человек! В таком виде я вашу одежду не приму: доказывай потом, что это не я привела куртку в такое состояние! 
ЭДИК – Да я просто за водосточную трубу зацепился. Так что ничего мне не нужно будет доказывать.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Конечно, не нужно будет доказывать. Потому что куртку в таком виде я всё равно не приму!
ГЕННАДИЙ – Молодой человек, подойдите, пожалуйста, сюда.

Эдик подходит с столу за которым сидит Геннадий.
 
ГЕННАДИЙ – Так что у вас с курткой?
ЭДИК (смущённо) – Да вот…
ГЕННАДИЙ (перебивает) – Ага, ага: поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся – а гипс уже кто-то снял! Ладно, присаживайтесь и давайте знакомиться: Геннадий. Художник и декоратор в одном лице. 
ЭДИК (жмёт протянутую руку, снимает куртку и вешает её на спинку стула) – Эдуард… Для друзей и знакомых просто Эдди. 
ГЕННАДИЙ – Эдди? Как это мило: студент Эдди. Позвольте угадать: в авиационном учитесь?
ЭДИК – Нет. Университет, факультет иностранных языков.
ГЕННАДИЙ – Спикаете инглишем или шпрехаете дойчем?
ЭДИК – Опять не угадали: парлею франсеем.
НИНА – Ген, берёшь что-нибудь или я пошла?
ГЕННАДИЙ – Да-да, Нинок, сейчас оформим заказик (поворачивается к Эдику). Ну-с, дорогой студент Эдди, если я не ослышался, вы хотели выпить стаканчик винца и закусить его бутербродом?
ЭДИК – Нет, не ослышались.
ГЕННАДИЙ – Похвальное желание! Предлагаю объединить наши усилия: если к моим двум рублям вы сможете добавить один свой, то мы отметим ваше опоздание на спектакль бутылкой крымского «Хереса» за два пятьдесят и парой бутербродов!
ЭДИК (полез в карман брюк) – Давайте лучше так: я добавлю три рубля и мы обойдёмся двумя бутылками «Хереса»?

Геннадий откидывается на спинку стула, восхищённо смотрит на Эдика. Потом поворачивается к Зинаиде Михайловне. 

ГЕННАДИЙ (указывает на Эдика) – Вот! Не цените вы нашу молодёжь, совсем не цените! Не пускаете её в театр и не принимаете у неё верхнюю одежду! А потом удивляетесь откуда берутся зятья, которые не могут принести домой даже пожарного шланга с багром!
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Ой, вы только гляньте на него! Самому уже под сорок, а он до сих пор в помощниках художника ходит! Так вот я что тебе скажу: мой зять уважаемый человек! Его фото висит на доске почёта в городском управлении пожарной службы!
ГЕННАДИЙ – Зинаида Михайловна, во-первых: в театре не бывает не только маленьких ролей, но и маленьких должностей. А во-вторых, именно это фото вашего зятя на доске почёта и должно вас настораживать. 
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Это почему же оно должно меня настораживать? 
ГЕННАДИЙ – Потому что в нашей истории уж так повелось: страна знает своих героев в лицо, а стреляет им в затылок! (прищуривается и изображает выстрел из пистолета).   
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА («плюёт» в сторону Геннадия) – Тьфу, типун тебе на язык! 
НИНА – Ген, я пошла уже!
ГЕННАДИЙ – Бегу, Нинок, лечу на всех парах! (достаёт из кармана деньги и передаёт Эдику, при этом стучит под столом ногами, изображая бег. Эдик берёт деньги и направляется к буфету).
НИНА (ставит на прилавок две бутылки вина и один стакан) – Что-нибудь ещё? 
ГЕННАДИЙ – Эдди, как там насчёт пары бутербродов? 
ЭДИК (возвращается, ставит бутылки и стакан на стол) – Никак: я сегодня после занятий пивка с приятелем попил.
ГЕННАДИЙ (разочарованно) – Да, как я сразу не догадался: вы же у нас правильный студент… Ладно, будем довольствоваться не тем, что есть, а тем, что пить!
НИНА (ставит на прилавок тарелку с бутербродами) – Вот, четыре бутерброда с колбасой. Так что, Ген, завтра рубль с тебя (достаёт из-под прилавка толстую тетрадь и делает в ней запись).
ГЕННАДИЙ (указывает на тетрадь буфетчицы) – Вот она – амбарная книга наших празднеств и загулов! Всякий раз, Нинок, когда ты отпускаешь что-то из имеющегося ассортимента в долг – мне хочется воспарить над мирской суетой! Но когда напротив моего имени ты вписываешь сумму долга – увы, я сразу же чувствую себя ангелом, которому подрезали крылья! (вновь поворачивается в сторону входа) – Однако, мне не страшно стать падшим ангелом! Я всегда готов поддержать нашу молодёжь! Пусть завтра без обеда останусь, но сегодня я её поддержу! Потому что Эдди не просто молодой человек и правильный студент – он наш зритель. И как же мы его встретили? Сначала пускать не хотели, потом куртку не приняли. А ведь театр, как известно, начинается с вешалки…
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (перебивает Геннадия) – Ага, начинается с вешалки! Зато закончиться может в вытрезвителе! Тебе ли, Геннадий, этого не знать! 
ГЕННАДИЙ (наигранно перебрасывает шарф через плечо) – Да, именно мне и не знать! Более того: не хочу не только знать, но и вообще что-либо слышать о вытрезвителе! Я и моя тонкая душа принадлежим искусству, театру! И нам не место в этом бескультурном, абсолютно небогоугодном заведении! (достаёт складной нож и протягивает его Эдику). 
НИНА – Ну всё, я побежала. В общем, Ген, вы никуда не уходите – присмотрите пока за буфетом. Если кто подойдёт – говорите, что буфетчица отошла на склад за продуктами. Я мигом (надевает пальто, шапку и выходит).
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА– И я пойду – чайку попью с подружкой Венерой Исмагиловной. Я тут пирог с капустой испекла – угощу её. Она мои пироги очень любит! 

Зинаида Михайловна достаёт из-за стула П-образную ножку от табурета и просовывает её между ручек входных дверей, блокируя их.

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Вы если здесь будете сидеть – откройте Нине, когда она вернётся (уходит).
ГЕННАДИЙ (Эдику, который открывает сразу обе бутылки вина) – Мы уже сейчас открываем! In vino veritas, а не в чае и пирогах с капустой, верно, дружище? Сегодня определённо удачный день: в буфет завезли чудесный крымский херес по два с полтиной за бутылку, а небеса послали мне правильного студента Эдди. Ну, и Нинок с самого утра в прекрасном настроении!
 
Геннадий разливает вино по стаканам и протягивает один Эдику.

ЭДИК – Не знаю, как насчёт прекрасного дня. Сегодня утром в новостях сказали, что Леннона убили.
ГЕННАДИЙ (застыл со стаканами в руках) – В смысле убили? 
ЭДИК – Какой-то урод его в Нью-Йорке застрелил.
ГЕННАДИЙ (вздыхает) – Печально. Весьма и весьма печально. Ну что ж, тогда выпьем не чокаясь – помянем старину Джона. А почему вы, дружище, усмехаетесь?
ЭДИК – Сегодня это уже второй раз, когда мне предложили помянуть Леннона. Первый был в пивной – здесь, рядом, в «Шанхае». Ну, я отказался. Там же гадюшник.
ГЕННАДИЙ – Не спорю, злачнейшее место. Ну а здесь ведь совсем другое дело. Как-никак храм Мельпомены! 
ЭДИК (улыбается) – Блин, точно. Pourquoi pas?
ГЕННАДИЙ – Пуркуа па? Это что значит?
ЭДИК – Pourquoi pas – это значит «Почему бы и нет?»
ГЕННАДИЙ – Послушайте, Эдди: помимо того, что это театр, вы не забывайте – в эту оркестровую яму (показывает в сторону воображаемого зрительного зала) спускался Загир Исмагилов – корифей башкирской классической музыки! А местная сцена помнит первую постановку уникального детского! (поднимает указательный палец правой руки вверх) балета «Буратино» Наримана Сабитова и первые прыжки Рудольфа Нуреева! (наклоняется к Эдику и спрашивает вполголоса) Вы, молодой человек, вообще знаете, кто это? 
ЭДИК (кивает) – Конечно. У меня мама балет очень любит. Меня ещё школьником хотела пристрастить. Я почти год даже в секцию танцев ходил. Но потом дзюдо выбрал.
ГЕННАДИЙ – Понятно. Так вот, по меркам балета, например, Рудольф Нуреев – это личность, сопоставимая с Ленноном! Это сейчас про него либо полушёпотом, либо никак. А вот раньше… В любом случае, помянуть старину Джона в Башкирском государственном театре оперы и балета – это самое подходящее место. Так что никаких там «пуркуа бы и не па»! Поминать будем здесь и сейчас!
ЭДИК (усмехается) – Пуркуа бы и не па? Хорошо, согласен.

Геннадий и Эдик поднимают стаканы и выпивают вино не чокаясь.

ГЕННАДИЙ – Позвольте узнать: это с каких пор прогул культупохода в театр стал наказываться лишением стипендии?
ЭДИК – Да это я так… Придумал, чтобы сжалились над бедным студентом и пустили…
ГЕННАДИЙ – Не сжалились и не пропустили бы! В этом можете быть уверены! Вам, Эдди, безумно повезло, что сегодня я решил устроить самому себе небольшой пленэр. Всё-таки посмотрите, как устроен мир: если бы не гибель Джона Леннона, вы бы сегодня довольствовались разбавленным продуктом брожения пивных дрожжей, а не этим прекрасным крымским «Хересом», этикетку которого украшают три… (поворачивает бутылку этикеткой к себе, потом к Эдику) нет, аж четыре медали!
ЭДИК – Ага, и куртка была бы целой и невредимой.
ГЕННАДИЙ (разливает вино по стаканам) – Ну, зацепиться рукавом за водосточную трубу или крюк можно было и не обрекая Джона Леннона на смерть.
ЭДИК – Да я и не цеплялся – это мент меня цепанул, а я вырвался. Ну и вот (указывает на куртку)
ГЕННАДИЙ – Мент цепанул? О как! Уж не хулиган ли вы у нас, Эдди? Вроде не похожи.
ЭДИК – Да мы после занятий с ребятами, когда пиво пили в «Шанхае», решили выразить траур по поводу смерти Джона Леннона. Плакат нарисовали на ватмане «ДЖОН ЛЕННОН В НАШИХ СЕРДЦАХ НАВСЕГДА!» и всей толпой с этим плакатом потопали по улице Ленина в сторону парка Якутова.
ГЕННАДИЙ (откидывается на спинку стула) – Ну ничего себе…
ЭДИК – Около магазина «Знание» два УАЗика нарисовались. Будто ждали нас в засаде! Оттуда менты высыпали. В нас с Жекой – это мой однокурсник – какой-то сержант вцепился. Я ему по руке дипломатом въехал – он Жеку отпустил. А я начал выворачиваться, поскользнулся – и прямо под ноги менту. Тот не устоял и тоже упал. Но хватку не ослабил. Я первым вскочил и, как на дзюдо учили, крутанул свою руку вокруг его (показывает движение). Освободился от хвата – и бегом во дворы. Милиционер за мной увязался. Кое-как от него ушёл. 
ГЕННАДИЙ – Блюститель не мог не увязаться: они постоянно бегают за кем надо и не надо. Потому что дурная голова ногам покоя не даёт. А умная?
ЭДИК – Что умная?
ГЕННАДИЙ – Ну, умная голова что делает?

Эдик пожимает плечами.

ГЕННАДИЙ – А умная голова не даёт покоя ягодицам! (показывает пальцем на сиденье своего стула)
ЭДИК (усмехается) – А, ну да. В общем, хорошо, что у ментов шинель – в ней долго не побегаешь. Даже с их головой.
ГЕННАДИЙ – Ну и дела. Так тебе (ничего, если на ты?)   несказанно повезло, Эдди, что смог уйти. За это обязательно надо выпить! (берёт стаканы, протягивает один Эдику) Да здравствует длинная, неудобная шинель! Она сегодня стала залогом твоей свободы! 

Геннадий и Эдик чокаются и пьют, закусывают бутербродами.
 
ЭДИК – Ну почему свободы-то? Что мы такого сделали? 
ГЕННАДИЙ – Что такого? Видишь ли, Эдди, сложно объяснять человеку само собой разумеющиеся истины.  
ЭДИК – Не, ну я реально не понимаю: мы шли не по проезжей части, никого не трогали, матом не ругались. Я ж говорил: через минуту менты как из-под земли появились. Меня и дядя Миша в «Шанхае» сегодня отговаривал идти с ребятами. (пауза) А я вот только сейчас допёр чего это он мне про Клавдию из подсобки рассказал…
ГЕННАДИЙ (разливает вино в стаканы) – Дядя Миша? Это старый, мудрый еврей Нисель Моисеевич? 
ЭДИК – Да. А вы его знаете? 
ГЕННАДИЙ – Я знаю «Шанхай». А «Шанхай» без Ниселя Моисеевича Вайсмана – это как наш оперный театр без заслуженного артиста республики Марата Насретдиновича Валеева. 
ЭДИК – Блин, а кто это такой?
ГЕННАДИЙ – Вот если бы ты, дружище Эдди, помимо «Шанхая» посещал наш театр, тебе это имя было бы хорошо известно (встаёт и, немного покачиваясь, относит пустую бутылку в буфет). Валеев – молодой тенор. Ученик самогó Магафура Хисматуллина! Слышал о таком? 

Эдди отрицательно качает головой 
ГЕННАДИЙ (разочарованно машет рукой, вздыхает). Эх… Коротка память современников. А у потомков она вообще, как правило, отсутствует… В общем, Валеев – это нынешняя прима нашей оперной труппы (возвращается к столу и садится). Видишь ли, Эдди, каждому человеку свойственно иметь свою отличительную особенность. У выдающихся людей их, как минимум, две. Например, у того же Ниселя Моисеевича никогда не бывает сдачи. Она просто отсутствует в окружающем его пространстве и времени. Даже если перед тобой в очереди кто-то рассчитался медяками, ждать сдачу бесполезно. Ну, или ожидание затянется надолго. При этом Нисель Моисеевич будет всячески показывать своё недовольство и будет бубнить себе под нос, что ему мешают работать. Зато (и это вторая характерная черта нашего доброго старика-еврея) он очень приветлив и уважителен по отношению к тем, кто эту сдачу никогда не стоит и не караулит возле стойки.
ЭДИК (улыбается и кивает) – Точно, есть такое.
ГЕННАДИЙ (разливает вино по стаканам; чувствуется, что он уже опьянел) – Во-о-от. Возможно, во многом благодаря тому, что Марат Насретдинович Валеев прекрасный тенор (ну, с этим не поспоришь), у него тоже есть две особенности. Первая – это великолепный, просто абсолютный слух. Однажды я позволил себе конфуз в присутствии нашего «соловья» (прикрывает рот ладонью и наклоняется к Эдику) – пардон, нечаянно пукнул. Его реакция была мгновенной: он указал пальцем на то место моего тела, откуда исходил звук, и чётко определил: «Фа-диез!» Ты понимаешь? 

Эдик тихо давится от смеха, держась за правый бок.

ГЕННАДИЙ – Вторая отличительная особенность певца Валеева – его национальный акцент. От которого он почти избавился благодаря упорным тренировкам. Но иногда этот, скажем так, «артикуляционный нюанс», проявляется в самых неожиданных местах. Так вот, знаешь, что этот красавец придумал?
ЭДИК (качает головой) – Нет.
ГЕННАДИЙ – Он просто переделывает все «проблемные» для него в плане произношения слова. Ну, в текстах сольных партий, которые исполняет. Недавно на каком-то творческом вечере он пел романс «Не пой, красавица». А там есть такие строки: «Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальной». На репетиции у него, как он не старался, получалось «Не пой, красавица, примни ты песен Грузии пищальной». Очень чётко слышалось «примни» и «пищальной». И тогда наш «соловей» внёс изменение в строки, автором которых является не абы кто, а сам Александр Сергеевич Пушкин: «Не пой, красавица, уйми (выделяет «уйми») ты песни Грузии прощальной (выделяет «прощальной» и заканчивает стих скороговоркой) – напоминают мне оне другую жизнь и берег дальный»!
ЭДИК (улыбается) – Складно получилось.
ГЕННАДИЙ – Что значит «складно»? Получилось, я бы сказал, даже лучше, чем у Александра Сергеевича! Так что предлагаю тост: выпьем за новые астрономические открытия на «солнце русской поэзии»!
ЭДИК (смеётся) – Avec plaisir.
ГЕННАДИЙ – Я так понимаю, сие означает «с удовольствием»?
Эдик (улыбается и кивает) – Oui. Avec рlaisir.

Геннадий и Эдик чокаются, пьют, закусывают.

ГЕННАДИЙ – Скоро оперу «Фауст» представим. Сразу после новогодних праздников будет премьера. Приходи, не пожалеешь. Декорации там, кстати, шикарные – на два яруса! Заслуга в том числе и твоего покорного слуги (гладит себя по голове). 
ЭДИК – Раз приглашаете, то обязательно приду. Даже культпоход с курсом ждать не буду.
ГЕННАДИЙ – И это будет правильно: чем в «Шанхае» пивом растлеваться, лучше здесь, в буфете, духовно обогащаться. Хе-хе. Шучу. Так вот, в этой опере Гуно есть знаменитая каватина – её главный герой исполняет. То бишь, Фауст. Но, в нашем случае, опять-таки не без ма-а-аленькой интерпретации Валеева. На репетициях вместо (негромко поёт) «Привет, тебе, приют невинный. Здесь светлый ангел обитает» у него получалось (опять поёт, имитируя акцент) «Здесь светлый ангел объидает». Вот именно так: объедает. Выходит, что ангел этот задарма в небесном приюте харчуется, понимаешь? 
ЭДИК (кивает головой и улыбается) – Понимаю, знакомо. У нас по диамату такой же кадр читает лекции. Материлизьм и эмпириосисизьм. 
ГЕННАДИЙ – Во-о-от. Не иначе, как собрат Валеева по акцентной «изюминке», скажем так. Но без творческого подхода. Потому что наш поэт-песенник «скорректировал» оригинальный перевод либретто и теперь у него, вроде как, всё в тему (поёт и самую высокую ноту подчёркивает указательным пальцем): вместо «Здесь светлый ангел объидает» теперь звучит «Здесь светлый ангел квартиру-у-ует». Ну, как тебе такой вариант? 
ЭДИК (показывает большой палец) – Супер!
ГЕННАДИЙ – Так, а разве ж кто-то спорит? Говорят, раньше знатоки и ценители оперы в Большой театр на эту каватину к середине спектакля специально приезжали. Чтобы услышать как самую высокую ноту всего «Фауста» в «обитает» исполняли великие Иван Семёнович Козловский и Сергей Яковлевич Лемешев. Потом взрывались овациями, вставали и уходили. Преисполненные восхищения и одухотворения. Вот интересно, как бы они на перфоманс Валеева отреагировали?
ЭДИК (смеётся) – Боюсь даже представить себе.
ГЕННАДИЙ – И ведь это только то, что я сам слышал. А сколько я не услышал? Или услышал, но в виду скудности моих знаний оригинальных текстов либретто не смог заценить? (Эдик улыбается и пожимает плечами) То-то и оно. Это уже не Валеев – это я сам себя лишил возможности восхищаться его талантами. Так что, дружище Эдди, всякий раз, когда у тебя есть время – не трать его впустую, иди в театр! Здесь есть буфет, здесь поёт Марат Насретдинович Валеев и здесь же трудится твой покорный слуга!

В вестибюль возвращается Зинаида Михайловна.

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Нина не вернулась ещё? 
ГЕННАДИЙ – Ну вы же видите, Венера Исмагиловна, ваш засов на месте. 
 
Зинаида Михайловна снимает «засов», садится на стул и берётся за вязание. 

ГЕННАДИЙ – Так, наша уважаемая Зинаида Михайловна вернулась и я могу со спокойной совестью, не оставляя тебя здесь одного, сбегать в помещение с белоснежным фаянсом. Ты сам то не хочешь туда? 
ЭДИК – Нет пока (опасливо косится в сторону Зинаиды Михайловны). Только вы не задерживайтесь, пожалуйста.
ГЕННАДИЙ – За это можешь не переживать, дружище Эдди! Здесь тебе не Москва. Это в столице, в Большом театре ходят всерьёз и основательно. По-большому, так сказать. А у нас, на периферии, ходят быстро, по-маленькому, хе-хе (уходит).
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (смотрит вслед Геннадию и вздыхает) – Шут. Колпака с бубенчиками только не хватает (поворачивается к Эдику) Жалко мне вас, молодой человек.
ЭДИК – Это почему жалко?
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Ну, как почему? Вы же в театр пришли на «Щелкунчика». А сами, вон, сидите в буфете за бутылкой вина. Надо было мне вас спокойно пустить, а потом провести в зал и посадить на свободное место.
ЭДИК – Прямо в куртке бы провели? 
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Почему в куртке?
ЭДИК – Ну, вы же одежду в таком виде не принимаете. 
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (машет рукой) – Ой, ладно. Вон, себе на спинку стула (показывает себе за спину) повесила бы её.
ЭДИК – Я скоро ещё раз приду. Специально, чтобы услышать нашего прекрасного тенора Валеева. 
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Ой, а вы знаете о Марате Насретдиновиче, Заслуженном артисте Башкирской АССР?
ЭДИК – Конечно знаю. И даже более того: премного наслышан о его талантах!
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (улыбается) – Обязательно приходите! Будем рады вас видеть! Только чтобы верхняя одежда была без дефектов. И обязательно с петелькой.
ГЕННАДИЙ (возвращается из-за кулис) – За это можете не переживать! Я постараюсь сделать так, чтобы его верхняя одежда была не просто с петелькой, а с петлёй! (подходит к столу, снимает со спинки стула куртку, рассматривает рукав) Знаешь, как мы поступим, дружище Эдди? Ты оставишь куртку мне и я завтра с утра отнесу её костюмерам. Попрошу Светика – она быстро и в лучшем виде тебе всё пришьёт. После университета заскочишь и заберёшь. А так тебе надо будет переться в мастерскую, переплачивать за срочность. И не факт, что там куртка будет быстро готова. Вот только одно условие: ты когда за курткой придёшь, в буфет рубль за бутерброды заплати, пожалуйста. Просто я завтра буду на нуле. И лучше я возьму в долг бутылку «Хереса» – она мне обязательно понадобится – чем просто останусь должен рупь в кассу. Ведь не факт, что Нинок при всей своей телесной и душевной полноте сделает мне ещё одно одолжение. Или куда-то подевается её «амбарная книга». Увы, дружище Эдди, рукописи не горят. Особенно те, которые пишет кредитор. 
ЭДИК – Ну, так-то я не против. Только в чём я домой пойду? На улице ведь холодно – зима, как-никак.
ГЕННАДИЙ – Да есть у меня одна идейка (разливает вино в стаканы). Слушай, вот ты парень фартовый: как колобок от милиции сбежал. Ну, а друг твой как? Это однокурсник который. 
ЭДИК – Не знаю. Я прождал его тут дольше, чем до упора – поэтому и опоздал. А он так и не пришёл.
ГЕННАДИЙ – Неужто поймали?
ЭДИК (морщится и держится за бок) – Нет, он тоже колобком укатился. А мент из нас двоих почему-то выбрал меня. 
ГЕННАДИЙ (усмехаясь) – Может, у него тоже один рубль только был и он хотел склонить тебя к кооперации? 

Геннадий видит, как Эдик держится за бок.

ГЕННАДИЙ (кивает на правую руку Эдика) – Ты это чего, дружище Эдди?
ЭДИК – Да хрен его знает – с утра покалывает. А сейчас всё сильнее. Вы, давайте, без меня пока – я пропущу.
ГЕННАДИЙ – А у меня если погода к выпивке, то левый бок покалывает. Сегодня именно так и было, кстати (наполняет свой стакан, выпивает, откусывает бутерброд и поворачивается в сторону гардероба) Зинаида Михайловна, а ведь вы можете оказать услугу нашему зрителю – правильному студенту Эдди.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Это какую же?
ГЕННАДИЙ – Неоценимую. А заодно и мне поможете кое в чём.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Кому помочь? Тебе? Ты меня извини, Геннадий, но я вот честно скажу: не имею ни малейшего желания.
ГЕННАДИЙ – А ваше желание и не требуется – достаточно просто согласия. Знаете ли, сегодня я видел в костюмерной шинель. Не новую, хотя и в прекрасном состоянии. Светик мне по секрету поведала, что вашему прекрасному зятю недавно выдали новый комплект формы. А старый пойдёт под списание. Но шинель вы решили оставить и отвезти в сад. Так сказать, в качестве спецодежды. Поэтому принесли её сюда, в театр. Ну, чтобы наши костюмеры укоротили изделие до размеров полупальто.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Тьфу, ну просила же Светку никому не трепаться.
ГЕННАДИЙ – Зря вы так, Зинаида Михайловна, зря. Ведь вы сами должны быть довольны и делиться радостью с коллегами и соседями по поводу того, что ваш зять не просто поживает – он ещё и добра наживает! (смотрит на Эдика и кивает на бутылку с вином).  Поверьте: шинель в хозяйстве – это ничуть не хуже листов дюралюминия для обшивки балкона и гораздо лучше, чем брандспойт или багор. Верно же говорю? (смотрит на Эдика, тот кивает). Так вот, завтра с утра Светик пришьёт рукав на место… 
ЭДИК (шутливо перебивает Ганнадия) – И петельку тоже?
ГЕННАДИЙ (поворачивается к Эдику и поднимает указательный палец вверх) – Петлю! Мы ведь не будем мелочиться, размениваясь на какие-то там петельки? Только петлю!
ЭДИК (улыбается) – Хорошо, не будем мелочиться! 
ГЕННАДИЙ – Правильно! Пусть другие довольствуются петельками! А нас устроит только петля! (поворачивается к Зинаиде Михайловне) Так вот, сегодня, Зинаида Михайловна, наш зритель должен в чём-то вернуться домой. И я прошу вашего согласия на то, чтобы дружище Эдди для этого воспользовался списанной шинелью, которая сейчас висит в костюмерной. А завтра после занятий он придёт сюда для того, чтобы произвести обратный обмен. Ну так как? Под мою ответственность?
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Ты же сам всегда говорил, что твоя ответственность – она как лежачий камень: под неё вода не течёт. Поэтому ты её и не берёшь!
ГЕННАДИЙ – И правильно делаю! Но в этот раз ситуация совершенно иная. У нас ведь залог останется: куртка нашего зрителя Эдди. Между прочим, импортная – польская. Светик её махом приведёт в надлежащий вид. 
ЭДИК – Ещё и петельку пришьёт! (Геннадий поворачивается к Эдику и возмущённо смотрит на него) Ой, рardon, петлю!
ГЕННАДИЙ (поворачивается к Зинаиде Михайловне). Словом, если наш зритель Эдди решит стать титулярным советником Акакием Акакиевичем Башмачкиным и присвоит шинель себе – вы эту куртку прямо с петлёй в сад и отвезёте! (поворачивается к Эдику и подмигивает)   
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (немного поразмыслив) – Ладно, уговорил. Раз Светка трепалась про шинель – пусть теперь куртку польскую латает и потом про неё всем треплется!
ГЕННАДИЙ – Вуаля! Теперь, Эдди, ты не только не замёрзнешь по дороге домой, но и сможешь пощеголять в шинели с плеча одного из лучших пожарных нашего города! Как-никак на доске почёта висит! Это тебе не хухры-мухры! (берёт стакан). Давай, дружище, выпьем за доблестного передовика пожарного производства (поворачивается к гардеробщице) Или кто он там в смысле заслуг, которые довели его до почётной доски? 
ЭДИК (подсказывает) – Наверное, отличник пожарной службы.
ГЕННАДИЙ – О! Точно! За доблестного отличника пожарной службы! 
ЭДИК – Раз так, то и за здоровье Зинаиды Михайловны тоже надо выпить. Аvec plesire!
ГЕННАДИЙ – Прекрасное алаверды! Просто замечательное! За Зинаиду Михайловну – с авекплезиром!
ЭДИК (смеётся) – Тогда уж с большим авекплезиром!
ГЕННАДИЙ – Да, именно! Вот именно так: с большим авекплезиром! И вообще предлагаю выпить стоя! 
 
Геннадий, покачиваясь и Эдик встают, допивают вино, садятся. Эдуард, держась за правый бок, наливает остатки вина в стакан Геннадия. 

ЭДИК – Я больше не буду. Видимо, дядя Миша был прав и наш траур по Леннону выходит мне боком.
ГЕННАДИЙ – Лишь бы не задом. (икает) 

Возвращается Нина, идёт к буфету и по пути раздевается.

НИНА – А вот и я. Вроде успела обернуться. Ну, как тут без меня?
ГЕННАДИЙ (выпивает вино и показывает Нине пустой стакан) – Мы были заняты своими делами и ничего такого не заметили.  
НИНА (машет рукой) – Ой, да я в вас и не сомневалась. Зинаида Михайловна, всё спокойно пока?
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Да, спокойно. Ты вовремя – сейчас как раз первый акт закончится (встаёт со стула) Геннадий, вам, наверное, уже пора сворачиваться. 
ГЕННАДИЙ – Да, сейчас народ из зала повалит. А мне, как служителю муз, не хочется представать перед ним в состоянии служебного несоответствия. И потом – нам ещё нужно к костюмерам подняться.

Геннадий и Эдик встают из-за стола. Эдик берёт свою куртку и дипломат. 

ГЕННАДИЙ – Заметь, дружище Эдди: второй раз за день шинель тебя выручит! Второй раз! Сюжетец закручивается почище, чем у Гоголя! (посмеивается)
ЭДИК (держится за правый бок) – А почему обязательно Гоголь?
ГЕННАДИЙ – Ну как почему? Как почему? Да мы же все, как известно, вышли из гоголевской шинели!
ЭДИК – Насчёт всех ничего не скажу, но лично я вышел, скорее, из шинели «Сержанта Пеппера».
ГЕННАДИЙ (оценивающе кивает) – Достойный военторг (поворачивается к Зинаиде Михайловне) А вот мне интересно: у титулярного советника Акакия Акакиевича Башмачкина и у сержанта Пеппера петельки на шинелях были пришиты? 

Оба уходят. Нина протирает стол, за которым они сидели. Зинаида Михайловна вынимает «засов», идёт за стойку гардероба, убирает вязание. Слышны последние аккорды первого действия «Щелкунчика».

                                            Д Е Й С Т В И Е   В Т О Р О Е
                                                  С Ц Е Н А    Т Р Е Т Ь Я 
Больничная палата на три койки. На койках лежат трое пациентов – Эдик, Рифаня и Сергей. Рифаня лежит под капельницей. Эдик только что проснулся и пытается приподнять голову.

РИФАНЯ – Что, землячок, оклемался?
ЭДИК – Да, вроде… (пытается приподняться на кровати)
РИФАНЯ – Не-не, ты не ворочайся. И вообще осторожней. У тебя там этот, катертер. Или как его, блин? (поворачивается к Сергею)
СЕРГЕЙ – Катетер.
РИФАНЯ – О, точно! В общем, это трубка такая, чтоб из тебя всякую хрень выводить. Потому что перитинит (поворачивается к Сергею) или как его?
СЕРГЕЙ – Перитонит.
РИФАНЯ – Ага. Так что тебе не то, что ходить – вставать пока нельзя. Вон, ему (кивает на Сергея) тоже апендик вырезали и точно такую же трубку ставили. 
СЕРГЕЙ – Да, так и было, подтверждаю. Меня в пятницу прооперировали и вот вчера сняли катетер (встаёт с кровати, задирает футболку и показывает послеоперационную повязку). Так что если всё будет нормально – скоро выйдешь на мой график. И тогда в конце недели сможешь свободно передвигаться в пространстве. Ну, а сейчас если что понадобится – не стесняйся, зови меня или Рифаню. Мы всегда протянем тебе руку помощи. А вообще давай для начала познакомимся: тебя как звать?
ЭДИК – Эдуард, можно просто Эдди.
РИФАНЯ – Как?
ЭДИК (громче) – Эдди.
СЕРГЕЙ – Давай тогда просто: Эдик – так привычнее. А я – Сергей. Это (указывает на первого соседа) Рифаня.
РИФАНЯ – Ага. Как говорится, до обхода был Рифаней.
ЭДИК – А что, обход уже был?
РИФАНЯ – Был. Просто тебя после наркоза будить не стали. Лекарь сказал к тебе спецом придёт чуток позжее (смотрит на капельницу) Эх, хорошо идёт! А курить хочется прям сейчас. 

Рифаня встаёт с кровати, свободной рукой берёт капельницу и выходит из палаты.

СЕРГЕЙ (кивает в сторону двери и смеётся) – Опять пошёл больничный режим нарушать!
ЭДИК – А ему что, разрешают? 
СЕРГЕЙ – Нет конечно. Рифаня заведующему отделением сразу сказал: «Да я на пересылках этих режимов знаешь сколько повидал? Мне ваш больничный – вроде курорта!» (смеётся) 
ЭДИК – А у меня что, действительно перитонит?
СЕРГЕЙ – Не знаю. Врач так сказал. Но ты не переживай. Они всем такой диагноз после апендицита ставят. Мне тоже. А потом оказалось, что всё нормально. Ну, по крайней мере никакого гноя не было. Перестраховщики. 
ЭДИК – Ага, перестраховщики. А мне теперь из-за этого в судно ходить?
СЕРГЕЙ – Не боись, дружище. Рифаня научит как с катетером ходить в туалет по нормальному, без судна. 
ЭДИК – А он тоже после апендицита? 
СЕРГЕЙ – Нет, у него камешки в желчном пузыре. Говорит, что когда его привезли сюда с приступом, то разогнуться не мог. А сейчас, вон, бегает, жизни радуется. Говорит, что раньше выходил на свободу с чистой совестью, а в этот раз с чистым желчным пузырём выйдет!
ЭДИК – Да уж. Человек с богатым жизненным опытом.
СЕРГЕЙ – Что ты! Рифаня вообще у нас философ! Просто ума палата номер шесть!
ЭДИК – А какая, кстати, у нас палата?
СЕРГЕЙ (смеётся) – Номер шесть!

В дверях палаты появляется молодой милиционер в белом халате поверх формы с папкой в руках.

ЛЕЙТЕНАНТ – Здравствуйте. Кто из вас Каюмов?
ЭДИК (вздыхает) – Я…
СЕРГЕЙ – Опа! А я уж было напрягся и начал вспоминать все свои грешки! Но кроме того, что одной бабке в трамвае место не уступил, ничего так и не вспомнил (смеётся)
ЛЕЙТЕНАНТ (подходит к кровати Эдика, садится на соседнюю кровать Рифани и кладёт фуражку рядом) – Лейтенант Фассахов. Догадываетесь о чём пойдёт речь? (достаёт из папки лист бумаги и ручку)
ЭДИК (обречённо) – Да, догадываюсь…
ЛЕЙТЕНАНТ – Ну и хорошо, что догадываетесь. Тогда что вы можете сообщить по факту произошедшего? 
ЭДИК – Что могу сообщить?
ЛЕЙТЕНАНТ – Да.
ЭДИК – Мы с приятелем перед тем, как пойти на балет в театр, узнали, что убили Джона Леннона... 
СЕРГЕЙ (приподнялся с кровати) – Что? Леннона убили?
ЭДИК – Да. В Нью-Йорке какой-то урод застрелил.
СЕРГЕЙ – Блин, тут как в глуши живёшь: сон, процедуры, еда, перекуры… А за что его убили?
ЛЕЙТЕНАНТ (поворачивается к Сергею) – Так, гражданин, давайте вы обсудите убийство третьего лица в моё отсутствие! Я здесь нахожусь совсем по другому поводу и попрошу вас не мешать мне проводить опрос гражданина Каюмова!
СЕРГЕЙ – Хорошо-хорошо, умолкаю (откидывается на кровать)
ЛЕЙТЕНАНТ (обращается к Эдику) – Давайте продолжим. Значит, вы с приятелем собирались идти в театр. Это в котором часу было? 
ЭДИК – Примерно в два. Может, чуть позже.
ЛЕЙТЕНАНТ (записывает) – Так, понятно. Но давайте ближе к самому происшествию. Меня интересует ваша драка с соседом.
ЭДИК (удивлённо) – С каким соседом?
ЛЕЙТЕНАНТ – Которого вы ударили и нанесли телесные повреждения.
ЭДИК – Да какие там телесные повреждения? Ударил дипломатом по руке – и всё! Он потом за мной ещё почти два квартала бежал!
ЛЕЙТЕНАНТ (записывает) – Та-а-ак, это интересно. Значит у вас конфликт с соседом начался на улице?
ЭДИК – Да с каким ещё соседом? Я всех своих соседей знаю, а этого впервые видел!
ЛЕЙТЕНАНТ – Как с каким соседом? С гражданином Сабировым, проживающем прямо над вами, на седьмом этаже.
ЭДИК (почти кричит) – У нас в доме вообще пять этажей!

Лейтенант резко вскинул голову и посмотрел на Эдика. Наступила пауза.

ЛЕЙТЕНАНТ – Так, гражданин Каюмов, давайте всё начнём с самого начала, как положено. Ваши фамилия, имя, отчество. Год рождения.
ЭДИК – Каюмов Эдуард Наилевич, шестьдесят первого года рождения.

Лейтенант смотрит в бумаги. Потом бросает взгляд на Эдика. В это время в палату входит Рифаня, уже без капельницы.

РИФАНЯ – Слышь, начальник, а ты чё это на моей постели расселся? Давай, ещё ляг, нахрен.
ЛЕЙТЕНАНТ (быстро встаёт, берёт свою фуражку) – Извините (осматривается, видит, что пустая кровать далеко, поворачивается к Эдику). Можно, я присяду тут с краю?
ЭДИК – Пожалуйста.

Рифаня подходит к своей кровати и с недовольным видом поправляет простыню и одеяло, ложится на кровать.

ЛЕЙТЕНАНТ (присаживается на край кровати Эдика, кладёт рядом фуражку) – Так, ну а проживаете вы, Эдуард Наилевич, по какому адресу?
ЭДИК – Уфа, улица Степана Халтурина, дом тридцать шесть дробь два, квартира сорок восемь.                                                                                                                                       ЛЕЙТЕНАНТ – А Каюмов Риф Гареевич, вам не родственник?
РИФАНЯ – Слышь, начальник, Риф Гареич, который Каюмов – он и мне не родственник. И даже не однофамилец. Потому что это я сам!
ЛЕЙТЕНАНТ (пристально смотрит на Рифаню) – А документы у вас есть?
РИФАНЯ – А на хрена мне тут, в госпитале, документы? Я ж не по повестке сюда притопал – меня на лечение привезли!
ЛЕЙТЕНАНТ – Год рождения тогда скажите.
РИФАНЯ – Тыща девятьсот сорок седьмой.
ЛЕЙТЕНАНТ – По какому адресу проживаете?
РИФАНЯ – Слушай, начальник, я жизнью научен. Ты, давай, расскажи, чего ко мне имеешь. Ну, а я прикину – моё это или нет. А то ведь сказка быстро сказывается, а дело ещё быстрее шьётся.
ЛЕЙТЕНАНТ (не отрываясь от записи) – Проживаете по адресу Рихарда Зорге, дом шестьдесят пять, квартира сорок три?
РИФАНЯ – До того, как сюда попал, там проживал. А что, уже выписали? 
ЛЕЙТЕНАНТ (продолжает записывать) – Значит, проживаете и прописаны по этому же адресу?
РИФАНЯ – Что-то я не пойму никак – а чё меня здесь, в госпитале допрашивать? Или у вас там повестки закончились? А, может, богодельня ваша ровэдешевская того, сгорела?
ЛЕЙТЕНАНТ (оторвался от записи) – Да нет, повестки не закончились. И РОВД не сгорело. Я к вам домой два раза вечером приходил. В окне свет горит, а дверь не открывают.
РИФАНЯ – Ну, правильно. Ленка, значит, дома. Я ей сказал, чтобы никому дверь не открывала, пока отсюда не вернусь.
ЛЕЙТЕНАНТ – Это ваша жена?
РИФАНЯ – Ну, да, типа жены. В общем, живём вместе.
ЛЕЙТЕНАНТ – Ваша сожительница значит?
РИФАНЯ – А что, уже нельзя бабе с мужиком жить без вашего благословения?
ЛЕЙТЕНАНТ – Почему же нельзя? Можно. Главное, чтобы душа в душу жили.
РИФАНЯ – Не, начальник. Душа в душу жить нельзя. Потому что в неё тогда Ленке плевать легче будет.
ЛЕЙТЕНАНТ – Так вот, когда мне дверь не открыли, я у соседей узнал, что вас сюда с приступом увезли.
РИФАНЯ – Ага. Сюда. Уж понятное дело, с песком в желчном пузыре всяко не в ментовку. Хотя вы не то, что здесь, а даже в морге не оставите в покое: затаскаете толпу народа на опознание!
ЛЕЙТЕНАНТ (записывает, не обращая внимание на реплики Рифани) – Где и кем работаете?
РИФАНЯ – Грузчиком, в универсаме на Зорге.
ЛЕЙТЕНАНТ – Сабиров Руслан Рустемович ваш сосед?

Рифаня приподнимается на кровати, опирается на локоть и смотрит пристально на лейтенанта.

РИФАНЯ – Это чё, из-за пожара что ль весь сыр-бор?
ЛЕЙТЕНАНТ (оторвался от записи) – Я про пожар ничего не знаю. К нам поступило заявление от гражданина Сабирова, в котором он утверждает, что вы избили его в своей квартире. И справка из поликлиники прилагается.                                                         РИФАНЯ – Вот, сука, интеллигент хренов! Как вывернул всё! И в поликлинику смотаться успел!
ЛЕЙТЕНАНТ – Ну, а вы что можете пояснить по этому поводу, Шамиль Гареевич?

Рифаня откинулся на подушку, почесал кадык и положил руки за голову.

РИФАНЯ – А чё тут пояснять-то? Мы с Ленкой в тот день…
ЛЕЙТЕНАНТ (стал быстро записывать на листе бумаги показания) – Это, значит, двадцать второго ноября?
РИФАНЯ – Ну, тебе виднее, начальник. В общем, в тот день у Ленки типа дня рождения было. Вернее даже не в тот, а за день до этого… 
ЛЕЙТЕНАНТ – Тогда это уже получается двадцать первого ноября?
РИФАНЯ – Слушай! Ну, ты сам минусуй там чё надо. Я что ли должен календарь пасти? Тебе надо – ты и считай чё там и когда. Я ж вспоминать должен! Вот. А ты мне мешаешь. Ну, в общем, отдохнули мы тогда. День рождения всё-таки. Оттянулись по полной – как резинка от трусов. До утра почти «гуляли» пока её корефанки не ушли. Потом, понятное дело, мы с Ленкой поругались. Ну а чё? Милые бранятся – только тешатся. И никому не мешают. А соседям – так это вообще в кайф: они даже фитилёк у телевизора приглушают. Ну, чтоб нас слышнее было. Вот. А Ленка, типа, обиделась, спать одна легла. Я тоже побарагозил на кухне – ну, допил там, чё в бутылках оставалось, прибрался чутка́ – и в зале на тахте залёг. Днём меня, значит, Ленка будит. Не знаю что у этой козы там в спальной случилось – то ли окурок уронила, то ли лампу. В общем, хрен поймёшь. Только дымина из спальной валит такая, что глаза режет и кашель, блин, сильный – аж дыхнуть нельзя. А у меня ещё голова гудит со вчерашнего. Я с Ленкой на кухню сразу. И телефон с собой. Закрылись там сами, а форточку открыли. Я сразу «ноль один» набрал и сказал, что, мол, горим, бляха-муха, тушить надо. Мол, давай, быстрее там выезжайте. И адрес назвал. 
ЛЕЙТЕНАНТ – Так вы огонь что, тушить не стали? 
РИФАНЯ – Ну я ж говорю: там дымина – дышать нечем! А у меня ведь дома огнетушителя нет! Да и башка ещё гудит! Ты сам то пробовал с бодуна пожар тушить? Вот. А Ленка пиво из холодильника достала (поворачивается к Сергею) – я ж не алкаш, чтобы как они там, типа, пока всё не выпьют, то спать не лягут. Я ж знаю, что утром лечиться надо. (Сергей понимающе кивает) Только мы с ней «подлечились» маленько – звонок в дверь. И стук одновременно. Я думаю: вот это ребята-пожарники шустрые! Пять минут не прошло и уже приехали! Нос зажал и выбежал из кухни. Открываю дверь, а там этот твой Руслан-очкарик. И давай орать, бляха-муха, что ремонт недавно сделал. Я ему, типа, на хрена мне твой ремонт – у меня пожар! А этот очкарик, сука, опять орёт – давай, бляха, нужно срочно тушить огонь! Я ему объяснять стал, ну, что пожарников вызвал уже. Ща приедут, говорю. А он меня толкнул в сторону и сразу в спальню. Я ничё не понял сначала. Потом гляжу – он дымящийся матрас на лонджу тащит.
ЛЕЙТЕНАНТ – Куда? 
РИФАНЯ – На лонджу. 
СЕРГЕЙ (подсказывает лейтенанту) – На лоджию.
РИФАНЯ – Ага. Ну, это типа балкона – вышел и там стоишь, куришь. 
ЛЕЙТЕНАНТ – Понятно. На лоджию, получается, вышли.
РИФАНЯ – Ага, на лонджию. Я, значит, этому Руслану говорю – ты чё, сука, делаешь? А он мой матрас с лонджии выбрасывает! И в спальню опять. Сам кашляет, матерится! Гляжу – второй матрас дымящийся тащит! Я уже плюнул на всё – и к нему. Хватаю его за шкварник и говорю, мол, ты чё творишь, гнида?! А он мне (вот урод!) опять орёт, что у него, типа, ремонт в квартире недавно был и что ща пожарные приедут, из шлангов как начнут поливать – всю его хату затопят! Он же, типа, ниже этажом живёт! Ты понял, начальник, а?!
ЛЕЙТЕНАНТ (спокойно записывает показания Рифани) – То есть, вы именно поэтому ударили гражданина Сабирова?
РИФАНЯ (отрывает голову от подушки и почти кричит) – Да ты чё, начальник!? Я его руками ваще не трогал! Даже не оскорблял его! Хотел сначала сказать ему, что он козлина, но потом передумал и об косяк один раз приложил. И всё! Ну, ты сам посуди – он же у меня дома беспредельничал! Да и Ленка потом всё равно в ведро воды налила и с ковшиком весь пожар потушила.
ЛЕЙТЕНАНТ (продолжает записывать) – Значит, вы хотите сказать, что имеете претензии к гражданину Сабирову? 
РИФАНЯ – Не, начальник, какие претензии? Пусть он и козлина, но сосед всё-таки. Короче, не до него мне сейчас. Вон, панкратит, или как его там, с желчным пузырём лечить надо. Ты пойми – я ж не какой-нибудь бык фанерный, чтобы специально зло помнить. Оно и так само не забывается.
ЛЕЙТЕНАНТ – Хорошо. Позже я вас всё-таки повесткой вызову, гражданин Каюмов Риф Гареевич. 
РИФАНЯ – Вызывай, мне то чё? Только не сразу, а как с больничного выйду. Трудодень мне справочкой закроешь – я, получается, вроде как в санатории на процендурах побываю.

Лейтенант складывает листы с записями в папку, достаёт оттуда чистый лист и поворачивается к Эдику.

ЛЕЙТЕНАНТ – Ну, Эдуард Наилевич, давайте теперь с вами разбираться.
ЭДИК (осмелев) – А что со мной разбираться? 
ЛЕЙТЕНАНТ – Ну, расскажите про то, как вы кого-то там дипломатом ударили. 
ЭДИК – А-а! Так это когда было то…
ЛЕЙТЕНАНТ – Когда?                                                                                                             ЭДИК – Ещё когда я в школе учился, после продлёнки.                                                                      ЛЕЙТЕНАНТ (пристально смотрит на Эдика) – После какой такой продлёнки? 
ЭДИК – Как после какой? Которая после уроков в школе бывает. 
ЛЕЙТЕНАНТ – Но вы утверждали, что на балет собирались идти! Это как понимать?
ЭДИК – Что значит «как понимать»? Мы собирались идти на детский балет «Буратино». Композитор Нариман Сабитов. Вы слышали о таком?
ЛЕЙТЕНАНТ (растерянно качает головой) – Не помню…
ЭДИК (обращается к Рифане, указывая на лейтенанта) – Вот! Коротка память современников! 
ЛЕЙТЕНАНТ – Так, гражданин Каюмов Эдуард Наилевич, может, вы не будете дурака валять?
РИФАНЯ – Слушай, начальник, а кого ему валять? Умного что ль?
ЛЕЙТЕНАНТ (поворачивается к Рифане) – Гражданин Каюмов Риф Гареевич, я сейчас общаюсь не с вами, а с вашим однофамильцем. Поэтому попрошу не вмешиваться в процесс фиксации показаний.
РИФАНЯ – А чё это не вмешиваться? Когда вы там у себя в отделении вдвоём или втроём давите на допросах – так попробуй я кому из ваших сказать, чтобы он в «процесс» не вмешивался. Ага. 
ЛЕЙТЕНАНТ (Эдику) – Мы не могли бы продолжить в коридоре?
ЭДИК (приподнимает одеяло) – Я не могу – у меня катетер после операции. Мне врач сказал, что даже в туалет надо в судно ходить.
РИФАНЯ – А ты сходи при начальнике в это судно! А то он ведь не поверит ещё!
ЛЕЙТЕНАНТ – Гражданин Каюмов Риф Гареевич, у вас ведь нет катетера? Не могли бы вы выйти в коридор на несколько минут? 
РИФАНЯ (демонстративно ложится под одеяло) – Не-е, начальник, здесь не ты главный, а лекарь. Вот он то мне и сказал, что после процендур я должен лежать, а не шляться по коридору. И тоже если приспичит – в судно ходить. Иначе нарушение режима впаяют! А ты вот знаешь, что такое «нарушить режим»?
ЛЕЙТЕНАНТ – Хорошо, лежите ради бога. Только я попрошу вас тогда просто воздержаться от комментариев. 
РИФАНЯ – Слышь, начальник, ну чё ты к парню-то пристал? У человека ператинит. Или как его там…
СЕРГЕЙ – Перитонит.
РИФАНЯ – Во-во!                                                                                                             СЕРГЕЙ – Может даже гнойный.                                                                                            РИФАНЯ – Точно! Гнойный! А он ещё с тобой общаться должен. Ну дай ты ему погнить спокойно!
ЛЕЙТЕНАНТ (чешет затылок, понимая, что опрос Эдика в присутствии Рифани не получится) – Да-а… В общем, даже не знаю, Эдуард Наилевич, что и думать по поводу ваших первоначальных показаний.
РИФАНЯ – Так раз не знаешь, начальник, то и не хрен думать! На то она и голова, чтоб затылок чесать! 
ЛЕЙТЕНАНТ (кладёт лист в папку, берёт фуражку и встаёт с кровати) – Хорошо, гражданин Каюмов Эдуард Наилевич. Я не буду больше ни о чём вас спрашивать. Но обещаю, что запрошу сводку происшествий по городу за последние две недели. И если я где-нибудь обнаружу драку или какое иное правонарушение с использованием дипломата, то вызову вас повесткой. Адрес ваш мне известен. А пока всего вам доброго и скорейшего выздоровления.

Лейтенант выходит из палаты.

РИФАНЯ – Правильно сделал, что в отказ пошёл. Даже если прав был. Менты ведь не понимают, что если добро должно быть с кулаками, то зло – обязательно с хлебалом.  Это раньше за одного битого двух небитых давали. А сейчас – пять лет дают! И попробуй не взять!
ЭДИК – Да я вообще никого не трогал. А дипломатом мента по руке ударил, чтобы вырваться, когда нас вчера отлавливать стали.
СЕРГЕЙ – Ну ничего себе! 
РИФАНЯ (машет рукой на Сергея) – Да подожди ты! (оборачивается к Эдику) Слушай, а я сейчас только узнал тебя: это ж ты со студентами в пивной вчера возмущался, что вам музыку не ту подсовывают. И вы поэтому плакат намалевали и всей толпой попёрлись с ним по улице? 
ЭДИК – Да, всё верно. Значит, это вы в «Шанхае» были?
РИФАНЯ – Где я был – туда уже другие присели. Ну, выходит, не обознался я. Видел, как вас вчера обложили. А я только сейчас вот допёр, что это ты у студентов главшпаном был!
СЕРГЕЙ – Слушай, получается, что если бы не Рифаня, ты всё как на духу сейчас лейтенанту выложить мог!
ЭДИК – Да, прямо аж самому страшно стало…
РИФАНЯ – Просто повезло, что мент не матёрый попался. Молодой, козлик ещё. Сразу с козырей зашёл. А у нас тут бескозырка, хе-хе.
СЕРГЕЙ (встаёт со своей кровати и садится в ноги к Эдику) – Ну ты нам-то расскажи – жуть ведь как заинтриговал!
ЭДИК – Да я ж лейтенанту говорил: когда мы узнали о том, что Джона Леннона убили…
СЕРГЕЙ – Ой, блин, точно! Я с этим допросом и забыл про Леннона!
РИФАНЯ – Кого убили?
ЭДИК – Джона Леннона.
РИФАНЯ – А кто это?
СЕРГЕЙ – Ну, Леннон. Из Битлз. Ты про Битлов не слыхал что ль ни разу?
РИФАНЯ – А, про Битлов? Это которые (имитирует игру на гитаре и хрипло поёт под мелодию Can’t Buy Me Love на «жиганский» манер)

         В ресторане все с патлами, в длинных пинжаках
         Стоят четыре фраера с гитарами в руках
         Юбки мнутся, клёши рвутся – все слушают Битлов!
         Кан баба ло-ов – а дальше я не помню слов!

Сергей и Эдик аплодируют.
 
СЕРГЕЙ – Ну ты, Рифаня, красавчик! Бросай свой магазин и иди в артисты!
РИФАНЯ (машет рукой) – Да какое там «иди в артисты»? Мне, вон, уже на выход пора! Раньше шёл с песней по жизни, а сейчас буду шкандыба́ть с анализами (хрипло смеётся и ложится на кровать).
СЕРГЕЙ (поворачивается к Эдику) – Ну так ты давай дальше рассказывай – про Леннона. И как вас отлавливать стали.
ЭДИК – Да толком то и нечего больше рассказывать: мы с ребятами решили выразить траур по поводу гибели Леннона. Поэтому в «Шанхае» нарисовали плакат «ДЖОН ЛЕННОН В НАШИХ СЕРДЦАХ НАВСЕГДА» и пошли с ним по улице Ленина. Там нас менты и накрыли.
СЕРГЕЙ (удивляется) – А зачем?
ЭДИК – Что зачем? Накрыли менты зачем?
СЕРГЕЙ – Зачем вы попёрлись с плакатом по Ленина?
ЭДИК – Блин, ну неужели непонятно? Кому не рассказываю – никто не понимает зачем!
РИФАНЯ – А ты не рассказывай. Про это вообще лучше не вспоминать.
ЭДИК – Но почему?!
РИФАНЯ (смотрит пристально на Эдика) – Слышь, вот как по-твоему: менты вас от не хрена делать разогнали?
ЭДИК – Да я вообще не понял, чего это они понабежали.
РИФАНЯ – То есть ты в натуре думаешь, что можно вот так собраться и толпой с плакатом потопать по центральной улице?
ЭДИК – Конечно. Мы же никому не мешали и вообще нет такого… 
РИФАНЯ (перебивает Эдика) – Ну, так запомни, студент, потому что в жизни потом пригодится: у них (кивает в сторону двери) на «нет» суда нет – сразу приговор зачитают и срок начислят! Как премию за переработку!
СЕРГЕЙ – Это ещё очень повезло, что смог уйти от ментов. Значит, удача повернулась к тебе лицом.
РИФАНЯ (скептически) – Что? Удача повернулась лицом? А, может, это потому, что она собралась плюнуть в него?
СЕРГЕЙ (усмехается) – Хех, тоже верно! (смотрит на Эдика и показывает на Рифаню) Я же говорил: Рифаня у нас философ! 
ЭДИК (улыбается) – Ага. 
СЕРГЕЙ – Ну и как, вас сразу на выходе из пивной стали отлавливать или вы всё-таки смогли пройтись по «Бродвею»?
ЭДИК – Это вы про что?
СЕРГЕЙ – Ну, как про что? Про Леннона.
ЭДИК – А кто это?
РИФАНЯ – Ха! Во даёт! (смотрит на Сергея и показывает на Эдика) Смотри как быстро всё просёк!
СЕРГЕЙ (смеётся) – Да! Схватил даже не на лету, а на взлёте!
ЭДИК – Ну, так я же студент. Мне сам бог велел учиться. И, кстати, Сергей обещал, что вы ещё кое чему меня научите.
РИФАНЯ (поворачивается к Сергею) – Это чему ещё?
СЕРГЕЙ (смотрит на Эдика) – Чему?
ЭДИК – Как сходить в туалет не в судно, а по нормальному, когда у тебя катетер. 
СЕРГЕЙ (смеётся) – А, это… Ну что, Рифаня, научишь студента как нарушать больничный режим, когда нельзя, но очень хочется?
РИФАНЯ (ухмыляясь) – Как говорится, учиться никогда не поздно. Поэтому я и не учился, хе-хе. А вообще, что б вы без меня все тут делали?
СЕРГЕЙ – Это точно! Под себя в судно ходили бы, да ментам, как на духу исповедовались! 

Рифаня и Сергей выкатывают кровать в направлении выхода. 

СЕРГЕЙ – Обожди, Рифаня  (поднимает с пола судно и протягивает Эдику) – На, держи над собой, как будто это парус.
ЭДИК – А это зачем?
РИФАНЯ – Тебе говорили, что в туалет надо ходить с судном?
ЭДИК – Говорили.

Рифаня показывает жестом «А чего тогда спрашиваешь?»

Сергей – Ну что, все готовы? Поднять паруса!
 
Эдик поднимает судно над собой.

СЕРГЕЙ – Отдать концы!
РИФАНЯ – Ты чё? Мы же не в морг намылились – мы вон…(показывает на судно). 
СЕРГЕЙ (смеётся) – Извини, Рифаня, я забыл, что ты у нас философ, а не моряк! Поэтому скажу проще, как Гагарин: поехали! (пафосным жестом указывает в сторону двери)
РИФАНЯ (напевает) – В ресторане все с патлами… 

Звучит запись Can’t Buy Me Love, Рифаня спереди, Сергей сзади выкатывают кровать с Эдиком из палаты. 

                                           С Ц Е Н А      Ч Е Т В Ё Р Т А Я

Вестибюль театра. Слышатся звуки оперы Гуно «Фауст» – идёт генеральная репетиция. Входные двери заблокированы всё той же П-образной ножкой от табурета. В гардеробе сидит Зинаида Михайловна, читает книгу. За прилавком буфета со счётами сидит Нина – щёлкает костяшками и время от времени что-то записывает в тетрадь.

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Какая ужасная погода сегодня: не то дождь, не то снег. Ещё и ветер. А под ногами гололёд. 
НИНА – У нас в классе был ученик – Валера Буйлов. Он про такую вот погоду в сочинении как-то раз написал: «На улице было мразько». 
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Какое яркое определение!
НИНА (смеётся) – И не говорите – очень яркое. Только вот учительница наша не оценила. Да и мы тоже – всем классом смеялись, когда она нам зачитала этот перл.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Я бы, наверное, тоже не оценила. Это сейчас, выйдя на пенсию, уже понимаю, что мои ученики очень тонко и ярко могли нарушить нормы русского языка! Надо было записывать в отдельную тетрадь все их неологизмы и фразы. Но это я поняла гораздо позже. Когда внуков нянчить стала. А так мне запомнилась только одна строка из сочинения моей бывшей ученицы: «Наступила берёзкина осень». Вроде бы неправильно построена фраза, но согласись: есть что-то в этой строке от Пришвина и Паустовского!
НИНА (оторвалась от счёт и записей) – Ой, а я прям даже представила какая она может быть «берёзкина  осень»! (вздыхает и опять начинает что-то писать и считать)
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – О чём и речь, Нина! Воображение само начинает рисовать картину осеннего пейзажа! Да-а… 

Пауза. Зинаида Михайловна прислушивается к звукам оперы, доносящимся из зала.

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Геннадий то уже два раза сегодня спускался – прям ждёт не дождётся тебя. 
НИНА – Значит молодец, если ждёт меня.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Ну да, выпить он всегда молодец.
НИНА – Нет, Зинаида Михайловна, он до премьеры «Фауста», как сам говорит, «на просушку встал». А приходил, скорее всего, долг отдать.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Знаешь, Нина, мне иногда кажется, что Геннадий на работу ходит исключительно потому, что у нас в буфете вино разливают.
НИНА – Да уж. Как он сам говорит: лучше пропить талант, чем просто так его загубить.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Ой, ну такой талант – просто талантище!
ГЕННАДИЙ (входит в вестибюль с большой папкой – он слышал разговор) – Да, именно так: незаурядный талантище, непревзойдённый умище, недюжинная силища. И всё это умещается в моём прекрасном туловище! (подходит к буфету и достаёт из кармана деньги) Вот, Нинок, хоть и с опозданием, но рассчитываюсь полностью за последний полёт моей души! Так что вычёркивай меня из своей амбарной книги. Теперь я чист перед тобой и перед своей совестью! 
НИНА (убирает деньги) – А тебя что, из-за этой трёшки совесть мучала?
ГЕННАДИЙ – Нет, в этот раз, как видишь, я не дал ей повода.
НИНА – А так совесть тебя пусть даже иногда, но всё-таки мучает? 
Геннадий – Да, Нинок, случается такое. Совесть меня мучает. Она – меня, а я – её! (картинно грозит пальцем куда-то в пространство) Я вообще свои муки стараюсь ей с рук не спускать.
НИНА (смотрит на Геннадия и качает головой) – Да-а, жалко мне вас обоих… Ладно, лучше скажи: как там прогон? (кивает в сторону воображаемой сцены)
ГЕННАДИЙ – Декорации стоят намертво. Костюмы сидят ладно. А остальное для меня второстепенно.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Вот как такое может быть, Геннадий? Ты же не ремесленник – ты художник. Но искусство для тебя второстепенно. А ведь художник должен искусство любить. И прежде всего, в себе!
ГЕННАДИЙ – Так я как раз люблю искусство. Просто обожаю и безмерно почитаю его именно в себе! Потому и отношусь к собственной персоне, как к храму.
НИНА – Ой, да ладно! А вот эти все «полёты души» вон из твоего «храма» тогда как объяснить? (поднимает с буфета и трясёт «долговой амбарной книгой»).
ГЕННАДИЙ – Очень легко объяснить. Все полёты моей души от того, что вот лично себя в искусстве я не очень люблю. Можно даже сказать, недолюбливаю себя в искусстве. От этого душа моя киснет. И тогда я её выпускаю полетать на свежем воздухе. На пленэр, так сказать.                                                                                                                              ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Какой же ты, Геннадий, демагог! Вот как с тобой жена живёт?
ГЕННАДИЙ – Так это не она живёт со мной, а я с ней. Потому что мы в браке. Я когда женился, то рассчитывал на то, что семейная жизнь будет лучше холостяцкой. Но я, увы, просчитался. 
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Ах просчитался!
ГЕННАДИЙ – Да, Зинаида Михайловна, с нами, демагогами, такое иногда случается – я просчитался! И получается, что мною был заключён брак не по расчёту, а по просчёту. 
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (смеётся) – Как-как? Брак по просчёту? Ой не могу… 
ГЕННАДИЙ – Именно так – брак по просчёту! (наигранно вздыхает) Ничего смешного я в этом не вижу. Пойду, поднимусь к себе в мастерскую – предамся грусти, печали и тоске.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Прости, Геннадий. Я не хотела тебя обидеть.
ГЕННАДИЙ (наигранно) – Правда? Не хотели? Ну, слава богу! Тогда я отброшу печаль и тоску – буду просто грустить… (вздыхает и уходит)
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Знаешь, Нин, вот мне его всё-таки жалко. Как бы он не кривлялся и не хорохорился. 
НИНА – Это потому, что он, как сам говорит, сейчас «на просушке». Но стоит ему выпить – и от вашей жалости опять следа не останется!
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (вздыхает) – Да. Наверное, ты права.

Раздаётся стук в дверь.
 
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Это кого же в такую погоду к нам занесло? 

Зинаида Михайловна выходит из-за стойки, идёт к входу, вытаскивает «засов» и открывает дверь. Входит Эдик – в шинели, вязаной шапке и с дипломатом.

ЭДИК – Здравствуйте.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Здравствуйте, проходите! 
ЭДИК – Спасибо (снимает шапку и проходит)
НИНА – Геннадий вот только что здесь был. К себе поднялся в мастерскую. 
ЭДИК – Да я, в общем-то, не к нему – я, вот, шинель пришёл вернуть и куртку забрать. На следующий день прийти у меня не получилось.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Знаем, знаем. Всё мы про вас знаем. Приятель ваш прибегал на следующий день. Меня не было – Нина, зато, была. Он ей всё рассказал.
НИНА – Да, друг ваш пришёл, рубль принёс. Я сначала понять никак не могла: деньги суёт мне и про какой-то долг говорит. Вот, думаю, дела: впервые вижу человека, знать его не знаю – а он мне уже должен! Только потом стало ясно про какой долг он толкует. И ещё друг ваш просил передать, что вы в больницу попали. Очень переживал за вашу куртку. Просил сказать Зинаиде Михайловне, чтобы она в сад её не отвозила.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (смеётся) – Ой, да какой сейчас сад? Я туда раньше конца апреля и не поеду. Да вы присядьте, присядьте пока – вам, наверное, тяжело после операции.
ЭДИК – Спасибо, мне не тяжело (присаживается за стол напротив буфета). Так это не Жека – это я переживал. А ещё больше моя maman: сынуля пришёл домой поздно вечером, подшофе, в шинели, ещё и с приступом аппендицита. Вызвала «скорую» - ребята мигом приехали. Я даже объяснить ей ничего не успел.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Ну потом-то всё объяснили?
ЭДИК – А как объяснить? Ну, вот вы сами посудите: рассказать про оторванный рукав, художника Геннадия, костюмершу Светлану, про вас и вашего зятя, отличника пожарной службы, про его списанную шинель, которую принесли в театр укоротить до размеров полупальто, чтобы потом отвезти в сад? Maman, думаю, в лучшем случае не поверила бы.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – А в худшем?
ЭДИК – А в худшем подумала бы, что я поскользнулся и головой ударился. Опять скорую бы вызвала. 
НИНА – Да, Зинаида Михайловна, всё верно: каким-то неправдоподобным и выдуманным могло показаться такое объяснение. Ну и как вы вышли из положения?
ЭДИК – Пришлось придумать. Чтоб было на правду похоже. Сказал, что после спектакля задержался в туалете, а когда пришёл за курткой, то гардероб был закрыт и вахтёр сказал, что мою куртку сдали администратору, который уже уехал. И вот этот самый вахтёр сжалился надо мной и дал мне до утра свою рабочую шинель, чтоб я смог вернуться домой.
НИНА – Ну да, это более-менее правдоподобно звучит.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Да что же тут правдоподобного? Какой администратор? Какой вахтёр? Да мы до последнего пальто здесь всегда! Никто домой не уйдёт пока его секция в гардеробе пустой не будет! Просто безобразие вы придумали и нисколько не правдоподобно!
НИНА – Ой, да успокойтесь вы, пожалуйста, Зинаида Михайловна. Это же вымысел. Для того, чтобы мама не волновалась.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Хорош вымысел: мама теперь волноваться не будет, а я места себе не найду от такого оговора! Вот что она теперь обо мне подумает!?
НИНА – А что она вообще может о вас думать? Она ведь даже не знает вас!
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Ещё лучше! Тогда получается, что все мы, кто принимает одежду в гардероб и отвечает за её сохранность, являемся безответственными людьми, которые плевать хотят на зрителей и на их вещи!
ЭДИК – Успокойтесь, пожалуйста, Зинаида Михайловна. Maman сама додумала всё как надо. Она сразу сказала, что я лоботряс. И все мои друзья такие же. Потому что мы пронесли в театр вино и после спектакля в туалете распили его. А пока распивали, гардероб закрылся.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА (показывает на Эдика) – Вот, Нина!
НИНА – Что «вот»?
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Вот подтверждение того, что сердце матери не обманешь! Оно правильно подсказало в каком направлении развивались события!
НИНА – Тогда уж не сердце, а обоняние.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Нет, именно сердце! Оно подсказало, а обоняние подтвердило!
НИНА (смеётся) – Ладно, пусть будет по-вашему.

Из зала доносятся звуки каватины Фауста. Эдик прислушивается и встаёт.

ЭДИК – Это каватина?
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Нет, это Валеев, Марат Насретдинович, Заслуженный артист Башкирской АССР. Вы же говорили, что знаете кто это.
ЭДИК (улыбается) – Да-да, знаю.
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Если хотите – я вас проведу в зал. У нас сейчас генеральная репетиция идёт. Из музучилища студенты пришли. Зрители приглашённые тоже есть. 
ЭДИК – Нет-нет, спасибо. Я лучше в следующий раз (снимает шинель и передаёт Зинаиде Михайловне) А сейчас куртку заберу и пойду – мне заниматься надо.

Зинаида Михайловна берёт шинель и уходит. Эдик внимательно слушает каватину. 

НИНА – Что, заслушались?
ЭДИК – Да, эту каватину я и хотел услышать. Именно в исполнении заслуженного артиста БАССР Валеева.
НИНА (кивает в сторону воображаемой сцены) – Между прочим, следующей осенью он уедет на стажировку в Мариинку.
ЭДИК – По следам Рудольфа Нуреева, значит, идёт.
НИНА – В смысле? 
ЭДИК – Ну, Уфа, Башкирский театр оперы и балета, потом Мариинка.  Лет через пять с труппой поедет на гастроли в Париж и… (улыбается) Потом про него будут говорить либо шёпотом, либо никак.

Возвращается Зинаида Михайловна с курткой и каким-то свёртком.

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Вот куртка. В целости и сохранности. И петелька тут, между прочим, сразу была. А это пирог с капустой. Моей подружки Венеры сегодня нет – так что этот кусок я хочу передать вашей маме.
ЭДИК (надевает куртку) – Ой, спасибо. Да зачем?
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Ну как зачем? Скажете ей, что это от меня. Пусть не думает, что у нас в гардеробе работают чёрствые, безответственные люди.
ЭДИК – Да не нужно…
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Очень даже нужно! Давайте, открывайте свой дипломат!

Эдик кладёт свёрток в дипломат. В это время из зала доносится «Привет, привет тебе…» Зинаида Михайловна хочет что-то сказать, но в Эдик вскидывает указательный палец руки, прося помолчать и внимательно слушает конец каватины: «Здесь светлый ангел квартиру-у-у-ует…» Эдик испытывает волнение, облегчённо выдыхает и улыбается.

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Всё-таки как прекрасно он поёт!
ЭДИК (кивает – он не шутит) – Замечательно! Меня даже, вон, пот прошиб!
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Может пройдёте, послушаете?
ЭДИК (качает головой) – Нет-нет, спасибо.  Это была самая высокая нота «Фауста». Так что я, подобно настоящим ценителям оперы, могу теперь спокойно отправиться домой. 
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Приходите! С мамой приходите! 
ЭДИК – Обязательно приду. Большое вам спасибо. Не знаю почему, но для меня всё это было очень важно: вы, Геннадий, Валеев, каватина Фауста, Нариман Сабитов, Рифаня, милиционер… 
ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА – Какой ещё Рифаня-милиционер?
ЭДИК (машет рукой куда-то в сторону) – Да это там, в больнице. В общем, ещё раз спасибо. До свидания (слегка кланяется, натягивает шапку и выходит на улицу).

Женщины машут ему вслед. Из зала слышны последние аккорды каватины и 
аплодисменты. Гаснет свет. Луч прожектора высвечивает на сцене круг, в который входит с гитарой Салыч. Он играет аккорды песни «Stand By Me». К нему из темноты выходит Мукась и начинает читать на русском языке краткий перевод песни. 

Иногда в жизни случается так,                                                                                                             Что кто-то должен быть рядом с тобой.                                                                                        Просто кто-то.  Не важно, сильный ты или слабый,                                                           В дождь или в холод, в пути ты или уже пришёл.                                                                                Чтобы тебе не было страшно и одиноко,                                                                                   Обязательно кто-то должен быть рядом.                                                                    Чтобы помочь, подбодрить тебя.                                                                                                              Или всего лишь улыбнуться, подмигнуть.                                                                                                И это даст тебе сил, поможет в трудную минуту.                                                    Поэтому пусть кто-то будет рядом с тобой!
В круг выходит с гитарой Жека. Он поёт песню на английском языке. За ним выходят Геннадий, Рифаня и Сергей. Они играют на различных инструментах и начинают подпевать. Далее на сцене появляются все остальные герои спектакля. Каждый играет на каком-то инструменте или просто подпевает. Последним выходит Эдик. Актёры обнимают друг друга за плечи, кланяются.                                                  

                                       З  А  Н  А  В  Е  С